Родилась я в Светлую среду 29 апреля в 1981 году.

О папе Валерии Андреевиче Орлове (1943–1987) я помню не очень много, он разбился, когда мне было 6 лет. Умер он в день памяти Тихвинской иконы Божией Матери, через этот образ потом Господь неоднократно являл в моей жизни Свою милость. По профессии папа был военным хирургом. Вскоре после их знакомства с мамой в Ярославле его распределили на службу в Среднюю Азию. Детство мое прошло в Самарканде. Там папа на христианском кладбище у озера Хишрау и похоронен. Для меня было большим утешением, когда я уже взрослой узнала от его родной сестры, что папа, не будучи крещен с детства, сам в молодости пошел и покрестился. Так как рожден он был 18 марта (по паспорту записан 21-го), я так и думала, что он назван по святцам и покрестили его скорее всего в честь одного из севастийских мучеников Валерия (память 22 марта).

Мама родом с Кубани, где я и сама была рождена. Уже в наши дни мы составляли генеалогическое древо, по материнской линии удалось проследить его от меня, по-моему, где-то до 16-го колена вверх. У меня сейчас нет на руках этой бумаги, чтобы в частности уточнить некоторые имена, но помню, как изумилась, насколько крепок был род до революции. В семье моей прабабушки Агафии (1902–1978), например, было 14 детей. Семейное предание сохранило историю про ее братьев: во время Гражданской войны одна армия наступает на другую, вот-вот и начнется кровавая схватка, а в бегущих друг на друга бойцах брат увидел брата: «Матюшка!» — «Тимошка!» — обнялись и разбежались. Матфей был за красных, Тимофей — за белых.

А потом уже в XX веке, судя по генеалогическому древу, точно война какая-то невидимая разворачивается. Мой прадед Афанасий Гаврилович (1903–1970) однажды уже после войны, которую он всю прошел сам, насмотревшись смертей, и на которой без вести пропал его единственный доживший до взрослых лет сын Марк (1922–?) спросил у своей приходящей из семьи мужа дочери Анны (1927–1997), почему она постоянно плачет? Узнав, что свекровь настаивает на аборте, оставил ее, беременную, дома: «Воспитаем сами». Так в 1947 году родилась моя мама. Нарекли Еленой, в девичестве она так и носила фамилию сохранившего ей жизнь дедушки: Ширяева. 

Сохранился синодик, написанный чернилами по-церковнославянски рукою прадедушки Афони. Среди усопших очень много младенцев. Кто-то из новорожденных у них с прабабушкой Ганей умер в голод на Кубани 1932–1933 годов. Иногда на молитве я читаю этот помянник.

Дедушка моего прадеда Афони, старшие говорили, был священником. Так как при советской власти эта тема замалчивалась, сейчас трудно уже выяснить что-либо точно. Возможно, он был старообрядческим священником (а может быть, и просто наставником общины). Старообрядчество в тех местах было распространено: и беспоповского толка — поморцы, к коим причисляют себя некоторые и из ныне живущих родственников (те, что в голод 1932–1933 годов уезжали с Кубани в Грозный (Чечню), и я не знаю, сохранилось ли преемство) и поповского толка — белокриницкого согласия. Например, известно, что недалеко от нашего дома на другом берегу реки Кубань в пещерах в XIX веке подвизался старообрядец из поповцев Иван — в постриге Иов (Зрянин), основавший там Никольский скит, впоследствии старообрядческий монастырь, где собралось несколько десятков иноков. В 1855 году он был вызван в Москву и предстоятелем Древлеправославной церкви (белокриницкая иерархия) архиепископом Антонием (Шутовым) поставлен во епископа Кавказского и Донского. Потом святителя Иова почитали в тех местах как святого.

Трех своих сыновей мой прапрапрадед каждого благословил большим желтого металла крестом с бело-голубой эмалью. Прапрадед Гавриил из трех своих сыновей благословил этот крест старшему сыну Афанасию. У нас в семье этот крест сохранился. Помню, как мы, воспринимая все по-детски буквально, были ошеломлены, когда с трудом все-таки разобрали на оборотной стороне креста надпись по-церковнославянски: Сей Крест хранитель всея Вселенной. Мы так и подумали, что этот Крест, и как-то присмирели.

По детству мама помнит, как бабушка Агафия делала из веревочек четки и молилась, молитвам учила и ее. На Пасху вся улица пекла куличи в нашем доме, так как у нас была особо просторная печь. До того, как милостью Божией я стала писать для православных изданий, моя журналистская работа была связана с архитектурной критикой. Меня поражало, как гениально просто и цельно было организовано на разных, включая чердачный и подвальный уровни, пространство нашего родного дома и обнесенного по периметру разными хозяйственными постройками двора. Многое здесь было сделано руками самого прадеда. В центре двора под обширной виноградной беседкой был устроен даже подземный прудик с окошком-колодцем, где всегда водилась рыба. 

Уже из нашего поколения дом достался старшему брату и был продан. Помню, приехав в отпуск пришла и застала там чужих людей. Поскольку они еще не въехали, разрешили что-то взять из старинных вещей, писем, фотографий. Пока я их перебирала, найдя, кстати, письма дедушки Марка из Новочеркасского политехнического института, откуда он был со второго курса призван на фронт, пришла какая-то женщина, сказав, что поскольку дом продается, то и она себе что-то возьмет. Эта была картина расхищения. Хотя и новые хозяева потом вывезли все двумя самосвалами. Больше у меня на земле ощущения дома уже не было.

В детстве мама скорее всего была крещена, как и бабушка, в старообрядчестве. Помню, мама уже в 2000-ые годы после моего воцерковления и сама уже ходила ко Причастию, а так как я уже училась тогда на Высших богословских курсах Московской духовной академии, то я периодически спрашивала у преподавателей, как быть: достаточно ли покаяния или надо пройти миропомазание? Однажды даже шла после беседы в Свято-Троицкой Сергиевой лавре до самой машины за отцом Валерианом Кречетовым, зная, что и он из старообрядческого рода, и спрашивала про маму. Батюшка тогда, выслушав, благословил: «Надо молиться». Вопрос разрешился совершенно чудесным образом. И только сейчас понимаю, насколько промыслительно был явлен ответ: если бы какое-то конкретное благословение было получено раньше, мама, возможно, просто еще не была бы готова его воспринять.

В прошлом 2016 году я дожидалась исповеди в приделе преподобной Марии Египетской Сретенского монастыря. Игумен Киприан (Партс) очень долго кого-то исповедовал. Мы, часто исповедующиеся у него, были к этому привычны. Однако за мной в очереди оказалась женщина, которая уже совершенно извелась. Вслух она уже начинала потихоньку возмущаться: «Разве можно по два часа у одного человека исповедь принимать?!» Время было холодное, она была тепло одета, но ей явно уже становилось жарко, периодически она снимала шапочку и обмахивалась ей. Чтобы как-то ее успокоить, я пропустила ее вперед, и когда она подошла к аналою, то на волне своего негодования, ничего, впрочем, не сказав о нем, просто стала очень громко говорить о том, что вообще-то она из старообрядцев… Отец Киприан, чтобы быть услышанным, стал ей еще громче рассказывать историю о том, что один старообрядец, воцерковился в Православной Церкви и чуть ли уже не прислуживал в алтаре, но когда он умер, кому-то, кажется, из священников было видение о том, что участь его незавидна. Тот увидел, что усопший лежит, лицо у него светлое, так как он все-таки причащался и помогал при храме, а сам он весь в грязи, и было открыто: это потому, что он не был в Православной Церкви крещен. Меня к тому времени отец Киприан уже исповедовал быстро, но после того, как он прочитал разрешительную молитву, я попросила минуточку. У него про маму я, конечно, тоже  уже спрашивала, но ничего подобного он мне никогда не рассказывал… 

Когда я пересказала произошедшее схиархимандриту Илию (Ноздрину), он ответил, что маму надо покрестить и благословил это сделать с полным погружением в Елоховском соборе, так как там точно есть баптистерий. Правда, баптистерий оказался с экстремально крутой лесенкой, и крестивший маму сам старенький 1937 года рождения протоиерей Александр Аржаев очень переживал, как мама, перенесшая за последние годы две операции после сложнейших переломов ноги, туда заберется. Но маму было не остановить… 

— Нет-нет, меня благословили полным погружением, — сказала она и очень быстро оказалась в купели. 

Батюшка благословил новокрещеную причащаться неделю, как младенцу, без исповеди и прочитать детскую Библию. На следующий день на отдание праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы мы были на Причастии в Сретенском монастыре. Уже после службы стояли во дворе и разговаривали с отцом Киприаном (Партсом), как дверь иоанно-предтеческого придела вдруг отворилась и вышел иеромонах Иов (Гумеров). С ним я тоже поделилась радостью, что маму покрестили. Батюшка хотел нам подарить «Закон Божий», написанный им вместе с сыновьями, а я призналась, что по нему мама и готовилась к Крещению. Она думала, что на катехизических беседах будут экзаменовать, и отнеслась к подготовке очень серьезно.  

Как-то раз в отношении усопших сродников-старообрядцев преподаватель Высших богословских курсов МДА Георгий Георгиевич Бежанидзе посоветовал мне все же спрашивать там, где я буду в паломничествах подавать записки, можно ли вписывать старообрядцев. Где-то в половине мест за них молиться отказывались. Хотя крещенная в старообрядчестве бабушка Аня где-то уже в 1990-ые годы незадолго до своей смерти как-то раз обмолвилась, что сегодня причастилась. Скорее всего в православном храме. Я это запомнила, хотя что такое Причастие я тогда еще не знала. 

Все православные храмы, как и тот Никольский монастырь, который впоследствии также стал православным, к 1930-м годам еще до рождения мамы были в округе разорены. В ближайшем городке Гулькевичи храм Троицы Живоначальной, приспосабливаемый советской властью под спортзал, дом пионеров, филиал краснодарского художественного комбината, склад школьного имущества, в октябре 1980 года чуть меньше чем за год до моего рождения и вовсе был взорван. Хотя, конечно, где-то потаенная православная жизнь велась.

В 1982 году, когда мне было полтора годика, 11 сентября (в субботу) на Усекновение главы Иоанна Предтечи или скорее всего 12 сентября (в воскресенье) меня крестили в обустроенном уже в одном из частных домов по преемству Троицком храме. Знаю имя крестившего меня священника — протоиерей Феодор Черных († 1997) и молюсь о нем. 

Мое детство до 13 лет прошло в Самарканде. Там я православных храмов не помню. Хотя потом уже, работая над биографией протоиерея Валериана Кречетова, узнала, что там служил будущий епископ Стефан (Никитин; 1895–1963). А архимандрит Гурий (Егоров; 1891–1965), первый наместник открывшейся после войны Свято-Троицкой Сергиевой лавры, был призван именно из Самарканда восстанавливать ее. Это, конечно, все было до моего рождения, но духовные традиции там, разумеется, сохранялись. Хотя из ближайшего окружения знакомых и учителей я никого там воцерковленных верующих не помню.

Однажды учительница литературы Виктория Николаевна Благонравова классе в 7-ом нам продиктовала в тетрадки молитву «Отче наш» и задала выучить наизусть. В классе у нас учились дети очень многих национальностей (их насчитывалось чуть меньше, чем самих учеников). Это и христиане-славяне: украинцы, белорусы, русские, были и, возможно, из католиков-протестантов прибалты: эстонцы, латыши, но учились и мусульмане: узбеки, таджики, татары; а у кого-то, наверно, родители могли быть и буддистами, так как в классе были также китайцы, корейцы. Однако все мы выучили «Отче наш». Спрашивать с нас этот урок учительница не стала, сказав, что нам самим в трудную минуту жизни эта молитва понадобится. Знаю, что некоторые мусульмане из моего класса потом перешли в Православие и не перестают обращать знакомых.

Там в самаркандской гимназии № 17 уделялось особое внимание именно воспитанию, с нами устраивали различные мировоззренческие беседы. На классный час к нам как-то пришел муж нашей учительницы по истории Жанны Владимировны Гульянц, папа моей одноклассницы Сони. Наверно, он также, как и супруг, нашей классной руководительницы, учительницы по литературе, был университетским преподавателем. Хотя, когда начался развал Союза и в вузах стали требовать от сотрудников знания узбекского языка, в нашу единственную в городе оставшуюся русскоязычной гимназию учителями устраивались преподаватели вузов. По итогам беседы, помню, спросила у лектора, на ком больше вины, на тех ли кто отдает приказ или на тех, кто выполняя его, вынужден убивать. Сейчас уже понимаю, что подобного рода встречи обнаруживали тот поиск, который приводит в Церковь: иначе, как человеку быть с чувством греха? Сама Жанна Владимировна, правда, однажды порекомендовала нам на уроке книгу «Диагностика кармы», но зачитывала она из нее именно слова Господа про то, например, что входя в дом, говорите: Мир дому сему (см. Мф. 10:12–13). Возможно, у людей тогда просто не было других источников. Позже я была рада, узнав от одноклассницы, что вся их семья, уже переехав, как и мы в Россию, воцерковилась.

Последние три года школы я уже доучивалась на Кубани, жила с бабушкой. Мама была вынуждена тогда работать в другом городе. Однажды утром бабушка у меня спросила: «За что ты меня всю ночь материла?» Вероятно, я что-то говорила во сне, но так как ничего не помнила, даже не знаю, попросила ли прощения. Я ушла в школу, а со второго урока меня вызвали и сказали, что бабушки уже нет. Она пошла делать флюорографию в приехавший и вставший неподалеку от дома вагончик и, оступившись на ступеньке, упала и умерла. Потом пришли результаты флюорографии, показавшие рак легких. Смерть бабушки оставила у меня неизбывное чувство вины. 

Я тогда училась в 10 классе. Накануне еще за год до моего переезда на Кубань в марте 1994 года архиепископ Александр (Тимофеев), переведенный на Армавирскую и Майкопскую кафедру после ректорства в МДА, заложил камень в строительство взорванного за год до моего рождения Троицкого храма. Правда, построен он был уже годы спустя. Освящали в 2011 году. А о действующем тогда в одном из частных домов соседнего городка Троицком храме, где меня в младенчестве и крестили, я тогда, к сожалению, ничего не знала.

После смерти бабушки я жила с ее крестной мамой — одной из долгожительниц нашего рода Ириной Михеевной Киселевой (1914–2011). У нее сохранились богослужебные книги нашего общего ее прадеда моего прапрапрадеда, на которых можно было найти его и его сына Гавриила рукописные пометки. Бабушка Ира была из старообрядцев. Мне, помню, она ставила отдельную посуду. С утра, вечером и в течение всего дня она много молилась. Но я опять же не помню, чтобы она мне что-то говорила о вере. Хотя те поколения вообще были неразговорчивыми. Когда я расспрашивала ее про годы Гражданской и Великой Отечественной войны, она несколько раз начинала рассказывать, как она шла в школу и видела худущего ребенка, который сидел и просил есть, а когда она возвращалась из школы он уже был… Она так ни разу до конца и не рассказала, видно, он и спустя 90 лет находился у нее перед глазами, и она начинала плакать.

Когда передо мной встал вопрос о выборе жизненного пути, я, с детства полагавшая, что стану, как и папа, врачом, отчетливо, помню, услышала звучащую в сознании фразу: Сначала было Слово… Истолковала я ее тогда так, что подала документы на филологический факультет. Мама тогда вспомнила, как спросила незадолго до ее смерти у своей мамы, есть ли в жизни то, о чем она жалеет и что хотела бы исправить, если бы была такая возможность? Бабушка Аня задумалась и через некоторое время ответила: «Наверно, я не отпустила бы тебя так далеко…» После школы мама уехала поступать в институт в Ярославль, где тогда жила бабушкина сестра-близняшка Марфа. Вспомнив это, мама тем не менее написала письмо в Ярославль папиной родне, и первые годы учебы в Ярославском педагогическом университете им. К. Д. Ушинского я жила у них.

Как только я приехала поступать, буквально на следующий день меня повезли в Толгский монастырь. С утра непогодилось, а плыть надо было на катерке по Волге, так что мне сказали надеть свитер и джинсы. Хотя день потом выдался чрезвычайно жаркий. Это было 24 июля — память равноапостольной княгини Ольги, день моих именин, о чем нам сказала проводящая экскурсию монахиня, добавив, что если среди вас есть Ольги, в этот день обязательно должны причаститься. Но как это сделать, я тогда не знала. Едва зашла в Введенский собор и запрокинула голову, пытаясь разглядеть фрески, как ко мне подошла другая монахиня и что-то говоря про то, что «в таком виде…», вывела меня из храма.

Экзамены в университет мне сдавать не пришлось, медалисты шли по собеседованию, так что вскоре я вернулась домой на Кубань на досентябрьский остаток лета. Один из родственников у нас был болен раком, IV стадия. Врачи его выписали домой умирать. Его дети ездили к какой-то травнице в Адыгею, и как-то раз взяли с собой нас с мамой. Про себя эта женщина рассказывала, что с малых лет, даже просто идя где-то по поляне, откуда-то знала от чего какая трава помогает. Потом она была колдуньей. А когда повесили ее уже взрослого сына, он до 40-го дня являлся ей и говорил: «Мама, покайся». В то время о себе она уже говорила как о человеке церковном. У меня спрашивала: не болит ли у меня голова и не занимается ли со мной кто-то молитвами? Я сказала, что побывала в монастыре, на что она ответила, что там это и произошло и, на своем «языке» объяснив, что у всех над головой какие-то края смыкаются, а у меня нет, сказала: 

— Тебе надо причаститься, — и добавила, — скажешь батюшке: «Головка болит», — и попроси, чтобы после Причастия благословил Чашей, есть такая традиция. 

Узнав, где есть все же действующая церковь, я стала ездить в тот самый Троицкий храм, где меня крестили, обустроенный в частном секторе. Там уже приобрела книжечки, в которых рассказывалось, как подготовиться ко Причастию. Помню, как во время исповеди накрыло рыдание, — я подробно готовилась, но до того момента, как рассказать все это перед Крестом и Евангелием, — у меня не было еще такого стыда от содеянного. Когда в конце исповеди священник спросил: 

— Что послужило причиной исповеди? 

Я ответила: 

— Хочу покаяться. 

Я не знаю, почему я не упомянула про травницу. Пережитое перед Крестом и Евангелием было важнее. Про благословение Чашей тоже не сказала. 

Потом уже в Москве увидев, как митрофорный протоиерей Алексий Зотов (1930–2012) в храме Флора и Лавра на Зацепе, причащая прихожан, в конце причащал свою матушку и благословлял ее голову Чашей, вспомнила про то, что и мне говорили про «эту традицию». Исцелить мою голову просила у батюшки Иоанна Кронштадтского, постоянно прикладывая ее к Чаше Христовой, которую он держит в руках на иконах. 

К началу моего первого в университете учебного года осенью в 1998 году мне надо было вернуться в Ярославль. Начались занятия. Там я не помню, чтобы я ходила в храм. Я как-то очень ревностно принялась за учебу. Если в списке рекомендованной к практическому занятию литературы, числилось 27 книг, то я все их старалась в библиотеке хотя бы просмотреть. 

На втором курсе что-то стало происходить. Помню, как точно на кинопленке, видела свою жизнь с самого раннего детства. Причем показаны были грехи, которые я к тому моменту, как почему-то и потом, не помнила. Уже только здесь, в Сретенском монастыре, я исповедала отцу Киприану (Партсу) увиденное тогда. Слезы после этого текли так долго и так обильно, что если бы мне еще на службе люди не стали передавать бумажные платочки, вокруг бы была лужа. Я теперь каждый день, молясь святой Марии, оросившей Иисусу ноги слезами (Лк. 7:37–38), постоянно внутренне возвращаюсь к этому состоянию, и мне не трудно представить, как ей это удалось.

Я и тогда еще в зимнюю сессию второго курса, помню, целенаправленно пошла в храм, но он был закрыт. Я в то время читала про преподобного Сергия Радонежского, как он устроил интердикт, и подумала, что: интердикт. Это был действующий храм, только потом я уже поняла, что в это время он просто закрыт на уборку. А тогда, помню, дернув за ручку закрытую дверь, пошла куда глаза глядят. Пересекла мост за Волгу. Там был дорожный указатель: Любим, — я впервые прочла этот топоним, он мне понравился и я пошла туда, немного не дойдя до Яковлевско-Благовещенского храма, где через пару лет буду жить рядом и воцерковлюсь. 

Домой к родственникам, у которых я тогда жила возвращаться не хотелось. Хотя была зима, холодно, и пришлось. Накануне двоюродная сестра-реаниматолог, которая, впрочем, старше меня почти в два раза, приводила «врача», которая оказалась каким-то экстрасенсом. Потом этого же экстрасенса она приводила к племяннику и тот через какое-то время совершил тяжкое убийство художника-реставратора Толгского монастыря Павла Петрова.

Потом я некоторое время жила в общежитии пединститута, а после меня приютил в художественной мастерской своего отца знакомый архитектор Семен Расторгуев. Он нам тогда уже помогал верстать наши театральные, культурологические издания, я писала и редактировала тексты для их архитектурных сайтов и журналов. Потом даже сложилось тесное сотрудничество наших кафедр: архитектуры Ярославского государственного технического института и культурологии и журналистики ЯГПУ им. К.Д. Ушинского. 

Художественные мастерские находились недалеко от Яковлевско-Благовещенского храма, что за Волгой. Однажды я пришла в храм на Вербное воскресенье, шла служба и меня просто пронзило накануне Страстных дней ощущение: сейчас Господа будут предавать, надо быть с Богом. Это просто человеческое чувство сострадания и остро переживаемый страх оказаться во вне среди предающих, хотя бы своим равнодушием. Больше я из Церкви уже не уходила. Тогда же на Страстной седмице я исповедовалась накануне в Великую Среду, в Великий Четверг Причастилась и ходила в храм уже постоянно. По воскресеньям я приходила на раннюю службу, а потом оставалась еще и на позднюю, и вечером тоже шла в храм. Помню, даже когда храм уже закрывался, я оставалась и сидела у церкви на кладбищенской лавочке.   

Воцерковился и приютивший меня архитектор. При храме, как и на кафедрах, у нас оставалось общее редакторско-оформительское послушание. В 2006 году, когда умер его папа Василий Семенович, мы уехали в Москву. Здесь, вместе снимая жилье, мы жили как брат с сестрой, — в общей сложности вместе с ярославскими несколькими годами лет 15. Душа в душу. Ни разу за все это время между нами не возникло никаких недоумений. Иногда по полгода и больше с нами жила моя мама. Все вместе мы старались читать утреннее с главой Евангелия и двумя Апостола и вечернее с кафизмой правила. Отмечали все церковные праздники, каждый в свою меру и по внутренней потребности исповедовались и причащались.

«Малый монастырь», — сказала мне схимонахиня Августа из Ново-Тихвинского (ныне к названию добавлено: Александро-Невского) монастыря. Выслушав искушения, которые одно время были внутри церковной ограды, когда враг, точно отчаявшись привлечь прелестью мира, действовал уже вытесняя изнутри, в том числе через церковнослужителей, дала очень много ценных советов, во многом определивших мою дальнейшую жизнь. Это были весьма конкретные правила относительно «внешней неприметности — красоты души». Узнав о том, что я пишу про архитектуру, она поговорила со мной о реставрации образа Божиего. Благословила прочитать «Душеполезные наставления аввы Дорофея», «Лествицу» и все 8 томов архипастырствовавшего там, где я родилась, святителя Игнатия (Брянчанинова), сказав, что я уже тогда найду батюшек, с которыми буду говорить на одном языке. 

Хотя по поводу внутрицерковных искушений, я помню, накануне уже побывала в Псково-Печерском монастыре и помолившись у гробика батюшки Иоанна (Крестьянкина), получила их полное и мгновенно-окончательное разрешение: как будто ничего и не было. А после, но также еще накануне первой поездки в Ново-Тихвинский монастырь, где летом 2009 года я прожила две недели в скиту имени святителя Игнатия (Брянчанинова), я неделю была в Дивеево. «Нашла у кого мужа просить…», — пошутила потом, разговаривая со схимонахиней Августой, про опыт молитвенного общения у раки преподобного батюшки Серафима Саровского. Мне, конечно, захотелось в монастырь. 

Завершив за год все свои дела в миру, испросила в 2010 году благословения приехать в Ново-Тихвинский, но настоятельница монастыря матушка Домника (Коробейникова) благословила прибыть только на несколько дней. Подав там на Литургии прошение (есть там у них такая треба) о том, чтобы потрудиться на ниве церковной словесности, назад возвращалась в Москву через Дивеево. Помолившись о том же самом у раки преподобного батюшки Серафима, вышла из Троицкого собора, пошла по направлению к Казанскому и там у храма увидела своего работодателя — игумена Киприана (Ященко), главного редактора журнала «Покров», проректора Высших Богословских курсов Московской духовной академии. 

Когда я уже училась на этих Курсах, мы оказались в одной группе с одной из чад схиархимандрита Илия (Ноздрина), к которому меня также отправила схимонахиня Августа, как и ранее один из священников из ярославского Яковлевско-Благовещенского храма. Приехав к батюшке Илию, схлопотала по поводу своего «малого монастыря»: «Ни рыба, ни мясо!» Батюшка тогда строго благословил ехать в Иверский женский монастырь Ростова-на-Дону. Уезжая, я у него еще спросила: 

— А мне говорить, что я журналист? 

— Да, скажи, — благословил он. 

Я взяла с собой несколько номеров вышедшего тогда спецвыпуска журнала «Покров», посвященного батюшке Серафиму и Свято-Троицкому Серафимо-Дивеевскому монастырю, и поехала. Потом, помню, у меня, наверно, сестра-благочинная спрашивала: 

— Вы сюда статью писать приехали? 

— Да нет… 

—  Вы же сюда статью писать приехали! 

По-моему, так раза три накануне вечером, а наутро мне вручили паспорт и сказали: 

— Уезжайте прямо сейчас. 

Была пятница, а на воскресенье я испросила благословение причаститься. Так я вернулась в Москву. Приехав к батюшке Илию, сообщила, что ездила, но даже причаститься не получилось… 

Про Симеона он потом уже говорил снисходительно: «Ну, он же у тебя в редакции…». Мы по-прежнему продолжали вместе писать и оформлять различные уже церковные книги, журналы. В основном это уже было послушание у батюшки Илия. Но когда в этом 2017 году, отец Киприан (Партс) высказал иную точку зрения, и я сказала батюшке Илию, что в этом их благословения не совпадают, старец благословил приехавшего к нему Симеона вернуться в Ярославль, что он сразу и сделал. 

Последней гавани я пока еще не обрела, но и как дальше буду снимать жилье, тоже не знала: мы все-таки платили за аренду вместе с Симеоном, а когда у меня не было средств, он брал расходы на себя. Помню, при сборе воспоминаний о почившем иконописце Владимире Щербинине я рассказала о своей проблеме знавшему его иеросхимонаху Валентину (Гуревичу), насельнику Донского монастыря, а при обсуждении уже публикации на 40-й день часто всем помогавшего новопреставленного, батюшка мне, выслушав поступивший звонок, сообщил: 

— Вот вам и нашлось жилье. 

Тогда меня не покидало чувство участия и в моей жизни Владимира, так как накануне мне его друг Тарах Хамидов как раз рассказывал, как Володя его приютил, когда ему негде было жить в столице.

Здесь, в Москве, когда мы сюда только приехали, я еще некоторое время продолжала трудиться на светской работе. Писала про современную архитектуру. Параллельно училась в аспирантуре. Переломным стал доклад «Тернарная модель авторского самоопределения в интерсубъективном пространстве современной культуры», подготовленный в 2007 году на конференцию «Философия и/или новое интегративное знание». Там, утверждая религиозный опыт основополагающим для творческого самоопределения художника (даже при условии секулярности сознания последнего), я развивала идею о том, что наиболее устойчивыми и культуросозидательными являются именно тройственные союзы, в которых друг к другу тяготеют авторы, в чьих творческих стратегиях по аналогии с Тремя Лицами Пресвятой Троицы и тремя способностями души доминирует одно из интенциональных качеств: Памяти, Мысли и Любви. 

После того, как доклад был прочитан, в академической аудитории разразился скандал, доцент Н. С. Василевская — супруга бывшего декана Высшей школы русской филологии и культуры (в которую был преобразован филфак, на который я поступала), отказалась после меня выступать. Хотя ведущий конференцию профессор доктор философских наук Андрей Вадимович Азов отнесся к докладу благосклонно. Мы как-то уже после окончания мною учебы шли вместе по скверу и преподававший у меня в свое время историю Средних веков Андрей Вадимович спросил, в Православии ли я, что я тогда, может быть, еще и не имея смелости исповедания, подтвердила. Знаю, что сейчас он преподает в Ярославской духовной семинарии, а поэтому надеюсь, что и он воцерковился. 

У других преподавателей по годам своей университетской учебы я помню разве что аттестации себя с кафедры в качестве «христианских персоналистов». Хотя я и написала как-то раз курсовую работу по «Самопознанию» Н. А. Бердяева, но от этих штудий в моей душе осталось ощущение какой-то пустоты. Отрицательный опыт тоже, конечно, опыт. 

Я очень благодарна учителям и преподавателям особенно по самаркандской гимназии и ярославскому университету за то огромное количество творческих заданий, при выполнении которых нам самим предоставлялась свобода искать и формулировать. Помню, в одной из уже университетских работ свободного жанра, действительно чувствуя даже в религиозно-философской рефлексии, где много говорится о человеческом духе, какую-то заслоняющую подмену, выведу: ибо дух есть прах, если он не свят. 

Теоретическая часть доклада, прочитанного уже мною аспиранткой в 2007 году на конференции по философии и новому интегративному знанию, дополнялась анализом конкретных примеров. Я призналась, что концепция родилась из вспышки сознания. Своего рода интеллектуального шока, из опыта которого было написано сразу же несколько горячее по жанру эссе с элементами прямого обращения. 

На одном из творческих архитектурных вечеров один из его участников, поняв, что втроем с коллегами оказались по отношению к объективу моего фотоаппарата в профиль, пошутил: «Чувствую себя Энгельсом», — соответственно далее распределив роли… Я и предложила этим являющимся в общем-то одними из ведущих мастеров современной российской архитектуры Александру Бродскому, Евгению Ассу и Юрию Григоряну другой Образ для подражания, описав насколько очевидно он, может быть, даже не осознаваемый ими, реализуется в их творчестве. Знаю, что ими текст был прочитан. Александр Бродский, потом даже рассказал, как крестился после смерти отца.

Курировал тогда мою работу Григорий Ревзин, по тем временам я не помню в его текстах каких-либо антицерковных выпадов. Эссе пусть и в качестве отклонения от курса своих должностных обязанностей я отправила и ему. Он позвонил и предложил зайти к нему в редакцию газеты «Коммерсант»: «Вы будете звездой архитектурной критики…» Тогда у меня случилось что-то вроде того, что потом назвала «инстинктом саморазрушения» (такого своего образа в заданной перспективе). Помню, стала выкидывать из окна дорогие вещи. Меня забрали в психиатрическую больницу. Этот эпизод, конечно, был совсем уж в духе Венечки Ерофеева, но внутренне он, как и еще несколько «эксцессов» после, для меня совершенно оправдан.

Помню, что все это случилось после Пасхи, на которую я уезжала в ярославский Яковлевско-Благовещенский храм, где воцерковлялась. Причащаясь в пасхальную ночь, я перед тем, как подойти к Чаше, пережила ощущение пламени во всем теле, умирания, я даже стоять не могла, хотя боль этого перегорания вовсе не была физической, я сползала на лавочку, вставая лишь на самые важные слова службы. Только, помню, проговаривала, еще не зная псаломский аналог (Пс. 117:17): «Причащусь и жива буду». Действительно причащавший священник и держащие плат заметили, как я в момент Причастия мгновенно переменилась. Внутренне сразу ощутила воскресение, настоящую Пасху. Я потом спрашивала у схимонахини Августы в Ново-Тихвинском монастыре: 

— Что это было? 

— Господь тебе дает благодать, но ты не можешь ее вместить, не очистившись.

Написание того религиозного в своей основе эссе тогда в 2006 году неожиданно для меня самой обернулось месяцем пребывания на Святой земле. Хотя тогда это и была стажировка от научного сообщества, но все человеческое, как и в случае с «травницей», отошло на какой-то едва различимый дальний-дальний план. Григорий Ревзин сказал, что с моим творческим темпераментом, мне нужна какая-то другая работа. Когда я ему предложила поехать в Иерусалим, ответил, что не готов. Потом в Музее Архитектуры им. В. А. Щусева проходила его выставка фотографий «Путешествие в Античность», где на представленной в конце экспозиции карте Ближнего Востока стрелочками был указан путь, начинающийся в Стамбуле и далее идущий в обход Святого города. Я тогда еще некоторое время продолжала интересоваться тем, что делают те, с кем я работала и о ком писала.

Так, однажды уже в 2009 году зайдя в МАрхИ, оказалась на семинаре мастерской Е. В. Асса, где читал лекцию латвийский философ Александр Раппопорт. Руководитель мастерской представлял его как самого выдающегося мыслителя современности, по крайне мере, пишущего на тему архитектуры. Сам лектор говорил о том, что «сейчас такое время, что все хотят друг с другом общаться» и далее развивал некую концепцию, из которой, в частности следовало, что эта тотальная коммуникация и есть главный аксиологический нерв современной культуры. Помню, когда очередь дошла до вопросов, я, формулируя свой, рассказала о том, что вчера была в храме, где священник прочитал «очень умную проповедь» (так и сказала) на евангельское зачало о гадаринском бесноватом… 

Поскольку протоиерей Александр Лаврин, клирик храма иконы Божией Матери «Живоносный источник» в Царицыно, из филологической семьи, он чуть ли не результатами лингвистической экспертизы по сопоставлению повествования об этом событии у разных евангелистов в прочтении на церковнославянском и русском языках поделился. А поскольку я сама была филологом, мне не составило труда все это воспроизвести. Батюшка, исследуя слово за словом повествование об одержимом, пытался найти смысл: вот жители Гадаринской страны сковывали этого бесноватого, то ли для того, чтобы его уберечь, то ли для того, чтобы себя от него обезопасить, но он все равно неизменно разрывал эти цепи и убегал в пустыню… Чувствуете абсурд? «…А и не надо здесь искать никакого смысла. Инфернальная реальность лишена смысла», — заключил тогда отец Александр. 

Искренне поделившись тем, что такое же чувство бессмыслицы охватывает, когда пытаешься писать про современную архитектуру, я на примере образов бесноватых и святых, сославшись на то, что человек является в мире проводником по своему выбору Божией воли или диавольской, спросила: «А Ангелы с бесами могут договориться? А бесы с бесами?» Возможно, это был столь же неожиданный поворот разговора, как и доклад, ранее прочитанный в другой академической аудитории, но философ, как его представили, лишь попытался, подсмеиваясь, все свести к аналогии Гретхен у Гете: «Она тоже из храма шла…»

Через день убили в близком к моей съемной квартире храме апостола Фомы на Кантемировской отца Даниила Сысоева. Сама я была прихожанкой также расположенного рядом храма иконы Матери Божией «Живоносный источник» в Царицыно. На следующий день в пятницу после вечерней службы протоиерей Александр Петров (в будущем в постриге — иеромонах Иов), стоя на солее, благословлял подходящих. В силу общего потрясения тех дней от бессмыслицы, хихиканий «властителей дум», смерти священника, подойдя, я сказала, что пережила это убийство как мой собственный грех, грех моего рода, грех всей нашей страны. В эти слова просто вылилось очень остро переживаемое чувство греха (Иак. 2:11). Я тогда еще не занималась темой новомучеников, но как-то внутренне к ней подошла.

Потом уже несколько лет спустя, когда вела на страницах журнала «Покров» раздел, посвященный новомученикам «Светочи России. XX век», мне надо было делать сообщение на расширенном заседании редакционного совета во главе с архиепископом Верейским Евгением (Решетниковым). «Кровь новомучеников продолжает литься», — помню это был главный тезис доклада, прочитанного 16 апреля 2013 года. Это был день смерти иеромонаха Иова, постриженного к тому времени в память его любимого преподобного Иова Анзерского батюшки Александра. Так что в конце встречи я уже просила молитв о упокоении новопреставленного. Отец Иов у меня так и остался в памяти рядом с новомучениками, которых он очень почитал.

Помню, как все мы, чада кровные и духовные батюшки Иова, не сговариваясь, после его кончины собрались в Сретенском монастыре. Дело в том, что в последние перед смертью годы он все чаще служил в домовом храме Смоленской иконы Божией Матери Национального исследовательского ядерного университета МИФИ, а это закрытый объект. Так что со смертью пастыря, овцы тем более должны были рассеяться (Мк. 14:27). А я сижу на чьем-то низеньком стульчике в приделе преподобной Марии Египетской, служба уже закончилась, в руках у меня Библия…

Батюшка благословлял прочитывать ее Великим постом всю. Для того, чтобы при великопостных долгих службах и рабочей загруженности в день читать страниц по 30, уличать приходилось каждую минутку, — но к началу Страстной седмицы этот путь чтения от Бытия до Апокалипсиса так и удавалось пройти. Потом меня на это никто уже не благословлял и у меня не получалось. 

…А тогда, помню, передо мной кто-то встал, я подняла голову и увидела улыбающихся детей батюшки Иова — Дионисия и Соню. В этом было что-то пасхальное. И тут же я вспомнила, как у тогда еще стоящей в старом соборе раки священномученика Илариона (Троицкого) видела и нашего алтарника Сашу, а в целом по Владимирскому храму заметила и других. 

В последнее перед своей смертью время отец Иов благословлял меня часто причащаться: раз в неделю, а если были праздники, то и чаще. Помню, уже после его преставления я попытаюсь было выбраться в Новоспасский монастырь, где раньше служил владыка Алексий (Фролов), к которому батюшка меня благословлял ездить. Сам владыка, ранее переведенный на Костромскую кафедру, тогда уже был тяжко болен. Они ушли в один год: батюшка Иов в апреле, а владыка в декабре. Оказалась я в Новоспасском монастыре в Великий Понедельник 29 апреля. Это был мой день рождения. Исповедовавший меня священник, узнав, что я причащалась накануне в Вербное воскресенье, до Причастия не допустил. 

После смерти батюшки Иова одно время я не могла смотреть в храме на иконы, особенно Богородичные, — были сильные хульные нападения так, что даже охватывало ощущение темноты. Спасало только Причастие. Перед кончиной отец Иов благословил каждый день читать акафист иконе Божией Матери «Взыскание погибших», — но мне, помню, тогда это не всегда удавалось. Потом отец Матфей (Самохин) посоветовал не обращать на хульные помыслы никакого внимания и даже не исповедовать их как ничего не значащие. Он же и благословил все же причаститься меня в Великий Вторник, когда я уже к самому концу службы подошла и исповедовалась: было ощущение, что тебя что-то выталкивает из церкви, нашептывая придирки к чтению и т.д.

Как раз к концу исповеди подошел семинарист в стихаре и пошел в алтарь позвать священника. А встала, скрестив руки, у солеи. Прошло достаточно много времени. Храм уже опустел. Отец Матфей все еще исповедовал подходящих от свечного ящика. Потом уже идя в алтарь с Крестом и Евангелием, обернулся на меня, так и стоящую со скрещенными руками:

— Причастилась?       

— Нет.

— Почему?!

— А никто не вышел. 

Тут как раз из алтарной двери, видимо, услышав голоса, появился семинарист и на вопрос, адресованный уже ему:

— Почему?

Ответил, что никого из священников и нет.

— Я выйду, — сказал отец Матфей и, придя с Чашей в руках, причастил.

Когда тогда же Великим постом 2013 года в Сретенском монастыре стали подавать записочки о упокоении иеромонаха Иова, братия, как мне сказал потом в ответ на уже устную просьбу помолиться об усопшем духовном отце иеромонах Матфей, недоумевала: «У нас же тоже есть иеромонах Иов!» Тогда для меня это прозвучало как Христос Воскресе! Тем более, что отец Матфей почему-то сказал, что надо было при постриге наречь батюшку Иисусом (имя в схиме преподобного Иова Анзерского).

В чем-то жизненные пути батюшек Иовов схожи. Иеромонах Иов (Петров) также принял Святое Крещение уже в зрелом возрасте в 39 лет в 1988 году и уверена, что не просто потому что был кадровый дефицит среди духовенства, но и в силу своей особой ревности к богослужению уже через несколько лет в 1994 году сначала был рукоположен в диакона, а потом на следующий год и в священника. Он также пришел к служению Церкви из мира науки (работал в институте психологии АН СССР) и при открывшейся ему Истине Православия его «тайным желанием» было принять монашество, чему Господь и благословил исполниться за четыре месяца до смерти.

Возможно, я была слишком привязана к батюшке Иову, так что один из иеромонахов, наверно, пытаясь хирургически это уврачевать, однажды спросил: «Ну, и что можно было успеть?» — имея в виду время Крещения, рукоположения, пострига. Но у батюшки Иова была бескомпромиссная устремленность к Богу. Сам он на все привязанности отвечал: «К Богу надо привязываться». «За благодатью нужно бегать», — наставлял. В нем постоянно чувствовалось напряжение подвига. В юности он был альпинистом, так и во внутренней жизни, он, казалось, не идет по наклонной, а карабкается по вертикали вверх. 

Он всегда ходил в рясе. Его седая белая борода, шутили, была как у Онуфрия Великого, — конечно, не до пят, но ниже пояса. Поскольку вид у него был уж слишком древне-патериковым, Владыка Арсений (Епифанов) даже придирался к его бороде, и батюшка стал ее заправлять под рясу. 

«Все православные должно знать друг друга в лицо», — всегда как-то весело говорил еще отец Александр. Удивительно, как это можно было осуществить при его загруженности: он был клириком храма иконы Божией Матери в Царицыно, где, как впрочем, и всюду исповедовал, как правило, за полночь, настоятелем и единственным вызываемым по каждому экстренному случаю служащим священником храма Феодоровской иконы Божией Матери в детской больнице № 38, исполнял обязанности настоятеля в домовом храме Смоленской иконы Божией Матери Национального исследовательского ядерного университета МИФИ, в последние годы был духовником Даниловского благочиния, — однако до сих пор всюду по России и даже за рубежом я встречаю тех, кто его знает.  

После нашей первой сокровенной встречи с тогда еще отцом Александром, последовавшей за мученической кончиной отца Даниила Сысоева, Господь сразу же явил Свою милость. Вскоре я исповедовалась у тогда еще батюшки Александра, — как бы сейчас сказали, это была «генеральная исповедь». Когда я впервые в 2009 году оказалась в Ново-Тихвинском монастыре, сестра, принимающая записки на сорокоусты, спросила вдруг про моего папу Валерия, у которого 9 июля на празднование Тихвинской иконы Божией Матери годовщина смерти: отпет ли он? Поскольку папу хоронили, когда я была маленькой, к тому же мы, дети, тогда летом были на каникулах у бабушки, я, набрав маму по сотовому телефону, спросила у нее. Оказалось, что нет. Там, в Самарканде, мама тогда не знала, где искать храм. Монахиня сказала, что надо папу отпеть заочно, что и было сделано.

Накануне исповеди у отца Александра мы затопили живущую этажом ниже бабушку Дашу, и пока маляр Татьяна, прихожанка Данилова монастыря, штукатурила потолок, каждый рассказывал свои истории. Потерпевшая соседка рассказала, как у нее без вести пропал сын, и она, уже отчаявшись его найти, спустя годы отдыхая на юге, услышала от оказавшейся с ней рядом на пляже женщины в темных очках: «Отпой сына, он у тебя не там и не там». Бабушка Даша была воцерковленной и сразу же, вернувшись в Москву, побежала к духовнику — протоиерею Алексию Зотову, настоятелю храма Флора и Лавра на Зацепе. 

— Да, — ответил батюшка, который, оказывается, все с самого начала знал, — я тогда просто сердце твое материнское пожалел, благословив молиться о здравии. Давай отпоем. 

А у нас в семье еще со времен войны был без вести пропавшим дедушка Марк и его всю жизнь прадедушка Афоня и прабабушка Ганя, как и его сестры близняшки бабушки Нюся и Муся искали. В том самом фамильном доме на Кубани когда-то хранились кипы запросов в архивы — все безответные: данных нет. У меня же после исповеди у отца Александра было ощущение: Небо открыто. Проси, что хочешь!

Поэтому я поспешила к отцу Алексию. Я его уже хорошо знала. Правда, помню, бегу в тот день и понимаю, что уже даже к концу Литургии опаздываю: «Как же, — думаю, — я его увижу?!» Забегаю в этот маленький дворик храма, служба уже закончилась, а батюшка стоит посреди двора в ушанке и точно ждет меня: «А-а-а». Я благословилась и сразу к делу: 

— У нас дедушка Марк в самом начале войны в сентябре 1941 года без вести пропал… 

Батюшка все сразу понял, так как с такими вопросами к нему, судя по всему, обращались часто, и крепко помолившись, уверенно отчеканил: 

— Марка отпеть!

И я поспешила в царицынский храм иконы Божией Матери «Живоносный источник». Отец Александр Петров у нас был молитвенником за воинов, в том числе без вести пропавших, и я неоднократно видела, как годы спустя, по-моему, даже современных Афганской и Чеченской войн приходили матери и жены благодарить его за найденных бойцов или, по крайней мере, за обнаруженные сведения о них… 

Сам батюшка был рожден 9 мая в Германии — в одном, кстати, городе с архиепископом Западно-Германским и Берлинским Марком (Арндтом) Хемнице, о чем потом, почти чудом оказавшись в Германии, сообщу владыке, испрашивая молитв о почившем духовном отце, как и о уже преставившемся владыке Алексии (Фролове). 

Помню, когда подавала имя дедушки Марка на отпевание, краем глаза увидела, как отец Александр выходит из алтаря. Служба давно кончилась, но он часто, как и приходил задолго до начала богослужения, так и после его окончания оставался на молитву в алтаре. Поравнявшись со свечным ящиком, он, видимо, набрал по сотовому женщину, принимавшую у меня записку, так как в тот момент, когда я на него оглянулась, они оба говорили по телефону. Мне было велено написать на листочке бумаги все-все, что помню про дедушку, и я изложила скудные на тот момент сведения.

Написала, в частности, год рождения: 1922-й. Их призывников этого года рождения практически не осталось в живых: в первый месяц войны, когда еще неизвестно было, что делать, говорят, самых молодых и отправили на передовую… Еще знала, что дома его называли Мара. Читая потом по благословению отца Александра Библию, удивлюсь, встретив на страницах Священного Писание это имя с переводом: горький (Руф. 1:20), — зачем же его так называли?

За свечным ящиком тогда на видном месте лежал камушек из Дивеево с написанным на нем молящимся с воздетыми руками, пожалуй, самым радостным русским святым — батюшкой Серафимом Саровским. Я взяла эту святыньку и, помолившись преподобному, который, знаю, был строг к старообрядцам, все-таки о благоволении к дедушке Марку, носила тогда этот камушек всюду с собой. Мне сказали, что отпевание будет в понедельник, а когда я в понедельник пришла на службу, чтобы участвовать и в отпевании, мне сообщили, что в субботу отец Александр Петров в приписном храме Успения Божией Матери на Котляковском кладбище дедушку уже отпел, и выдали конвертик с земелькой, которую мы высыпали потом на могилках искавших его всю жизнь папы, мамы и близняшек-сестер в самой большой на местном кладбище оградке, где похоронены все наши сродники. 

Отец Александр продолжал молиться. Он очень любил батюшку Серафима Саровского. «Радость моя, Христос Воскресе!» — часто можно было слышать от него эти слова. На него даже пороптать иногда могли: как-то календарно не вовремя этот священник христосуется. А тогда была зима, и отец Александр, служа в день памяти преподобного 15 января опять христосовался. Помню, благословилась у него и пошла домой после службы. Зашла в квартиру и точно внутренний голос: «Посмотри в интернете». Тут же первым делом, только лишь разувшись, села и вбила в поисковике Яндекса: Марк Афанасьевич Ширяев — и сразу же верхней ссылкой выпали все гестаповские документы на дедушку Марка.

Потом краем уха где-то в метро услышу, что по указу Президента России Владимира Владимировича Путина тогда, в год 65-летия Победы, должны были обнародовать все архивы. После на этом сайте www.obd-memorial.ru (который никогда больше мне не выпадал в поиске первой ссылкой) находила без вести пропавших воинов многим друзьям и знакомым, просто впервые встретившимся людям. Сколько было слёз, сколько радости! Как жалко, что сведения о ком-то так и останутся никем уже из нынеживущих сродников не востребованными. 

А дедушка Марк, которого всю свою жизнь искала вся наша семья и старшие так и не дожили до получения этого о «пропавшем без вести» известия, найденного спустя 40 лет после смерти его отца Афанасия, спустя 70 лет после смерти самого дедушки Марка… Он, оказывается, тогда же в самом начале войны в 1941 году был угнан в концлагерь в Германию… Шталаг VI C… Место захоронения: Алексисдорф… Разбираю скаченные документы: четвертая строчка после имени-даты-места рождения: религия — ortodoks — православный. Потом латиницей имена отца Afanasii, матери Agafija, потом Russ — подчеркнуто дважды зеленым и коричневым карандашами… Что не понимаю по-немецки, сразу же перевожу со словарем — указано: здоров. И тут же дата смерти спустя три месяца после пленения: 12 ноября 1941 года.

12 ноября — память апостола Марка, потом, правда, не разобравшись, напишу владыке Марку (Арндту), Берлинскому и Западно-Германскому, что дедушка умучен в день своего Небесного покровителя. Все-таки он был рожден 21 апреля (на этот день, кстати, в этом году, когда я пишу этот текст, приходится память иконы Божией Матери «Живоносный источник», в храме с посвящением которой мы и молились, найдя спустя столько десятилетий дедушку Марка). Однако он рожден был накануне празднуемой 8 мая памяти апостола и Евангелиста Марка, в честь которого и был назван. А 12-го ноября празднуется память другого апостола тоже от 70-ти и тоже Марка… Но разве мы все не едины во Христе?

Как была рада вся наша семья! Бегу, помню, делегированная в лавочку моего любимого Ново-Тихвинского монастыря, что в Москве у метро Полянка, выбираю подарок. Рассказала, что случилось, а продавщица Верочка и говорит: 

— Возьмите Евангелиста Марка! — и протягивает черную ленту в Евангелие с вышитым ликом. 

Прибегаю к батюшке Александру на Крещенский сочельник 17 января — как раз в день памяти Собора 70-ти апостолов, когда празднуется память и того и другого апостолов Марков: 

— А у нас чудо! У нас дедушка Марк нашелся!!

До этого кратенько, но как-то обстоятельно, помню, исповедовалась — переполняло чувство, что вот именно в Причастии мы все и соединяемся со всеми нашими любимыми, и ранее погибшими, и без вести пропавшими… — мы все и соединяемся и находимся во Христе! 

— …вот его не было… и вот он есть! — сбившимся голосом говорю, — Для нас это чудо. 

— Конечно, чудо, — соглашается отец Александр. 

Не без удовольствия выслушав рассказ — он же и молился за дедушку Марка все эти дни! — батюшка в ответ на протянутую ему черную ленту в Евангелие: 

— Это мы хотим подарить Церкви! — только как-то робко спрашивает: 

— А в строящийся храм можно?

— В МИФИ? — уточняю в свою очередь я, как раз накануне узнав, где пропадает батюшка…

— Да! В МИФИ! 

— Очень будем рады!!

Батюшка Александр стоял у истоков создания домового храма Смоленской иконы Божией Матери в Национальном исследовательском ядерном университете МИФИ, — по предстательству Пресвятой Богородицы, благодаря Ее молитвенному щиту да ядерному щиту, говорят, в мирное время и живем.

Господи, спаси и сохрани.

А с Евангелистом Марком, как мне сказали при покупке ленты в лавке Ново-Тихвинского монастыря, такая история произошла.

Тогда в Крещенский сочельник остаюсь до Крещенской службы в храме. Царицынский храм — один из немногих, где на Крещение в Москве служат ночью. Стою в сторонке у иконы преподобного Сергия Радонежского, читаю Правило ко Причастию. Краем глаза вижу, как из алтаря совершенно «веселыми ногами» выскакивает отец Александр и быстро-быстро бежит по храму. Не удержавшись, сбивает траекторию, сворачивая ко мне:

— Это кто?!

Простирает над моим молитвословом ту самую черную ленту…

Всматриваюсь в вышитое тонкими стежками иконописное лицо Евангелиста, как будто я узнаю Евангелиста в лицо… 

— У меня плохо с церковнославянским! — подсказывает мне отец Александр. 

Верчу глазами почему-то одну единственную букву: Ф. Что буква Ф делает в имени Марк?!

А внутри: «Да что ты как Фома Неверующий!» — и я вслух провозглашаю:

— Мне ска-за-ли: Еван-ге-лист Марк!

(Только подтверждая тем самым батюшке, в чем каялась: всем верю, на всё надеюся… — свою невменяемую доверчивость).

Батюшка не может сдержать своих «веселых ног», но я ему еще успеваю пролепетать:

— А наш совсем моло-о-денький был… 19 годочков ему было… 

Меня как-то особенно умиляло, что вот Евангелист Марк у Тебя, Господи, самый молоденький… И наш дедушка таким юным пострадал. Помилуй его, Господи!

А батюшка Александр вот уже бежит дальше. Отбегает несколько шагов, поворачивается ко мне и, точно весомо покачивая лентой на ладони, говорит: 

— Это-о хо-ро-шо-о!

Почему хорошо? Что значит в молитвенном внутреннем опыте батюшки Александра — иеромонаха Иова — эта ротация Евангелистов Марка и Матфея? 

…Будет день, — когда, как сказал Господь, — вы не спросите Меня уже ни о чем (Ин. 16:23). 

Добавить комментарий

Перепечатка материалов сайта в интернете возможна только при наличии активной гиперссылки на сайт журнала «Солнце России».
Перепубликация в печатных изданиях возможна только с письменного разрешения редакции.

cih.ru